Обмен учебными материалами


К ОГЛАВЛЕНИЮ "КОНЦА ТРАГЕДИИ" 4 страница



14.

На вопрос анкеты К. Чуковского:

«Как вы относитесь к народолюбию Некрасова?» — Блок отвечает:

«Оно было неподдельное и настоящее, т.е. двойственное (любовь — вражда)».

...двойственно нам приказанье судьбы: Мы вольные души! Мы злые рабы!

(Блок, "Ангел-хранитель")

В статье "Народ и интеллигенция" (1908 г.) Блок говорит о сердце, которое «тревожится и любит, не обожествляя, требовательно и сурово, по-народному». (Имеется в виду сердце Горького.) У кого другого, а у Блока было именно такое сердце.

Блоковское народолюбие не было связано ни с умилением, ни с пиететом. Блок не сотворил себе из народа земного кумира — будь то мужичок-богоносец или пролетарий от станка.25) И тем возвышенней была жертва поэта.

В дневнике Блока находим такую запись:

«...старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей... чем принято думать; чем полагается думать — «по-революционному». «Революционный народ» — понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом»; скорее просто неожиданностью, как крушение поезда ночью, как обвал моста под ногами, как падение дома» (май 1917 г.).

После этого не проходит и месяца, как Блок пишет в дневнике:

«Никто не понимает, что никогда не было такого образцового порядка и что этот порядок величаво и спокойно оберегается ВСЕМ революционным народом.

Какое право имеем мы (мозг страны) нашим дрянным буржуазным недоверием оскорблять умный, спокойный и много знающий революционный народ?

Нервы расстроены. Нет, я не удивлюсь еще раз, если нас перережут во имя ПОРЯДКА», (июнь 1917 г.).

На следующий день Блок пишет жене:

«Какое мы имеем право бояться своего великого, умного и доброго народа?»

Противоречивость отношения Блока к народу очевидна. И в этой противоречивости больше правды, благородства и ума, чем в одностороннем восхищении народом или в одностороннем отвращении к нему.

В дневнике за апрель 1918 года читаем:

«...в воздухе — ужасное: тупое, ни с чем не сравнимое равнодушие...

... «Народ» кажет отовсюду азиатское рыло...

...улица — свиные рыла...

...деревенские новости: они собираются, по-видимому, бездельничать и побираться, пока хватит, «налогами» на помещиков».

И тут же Блок объясняет столь безотрадное восприятие действительности своим «малым разумом»:

«Перечислять и вспоминать я бы мог и еще, но все это — от «малого разума», так как «большого» во мне нет сейчас. После январских восторгов — у меня подлая склеротическая вялость и тупость».

«Январские восторги»... Тогда была написана поэма "Двенадцать".

«Для художника, — пишет Блок, — идея народного представительства, как всякое «отвлечение», может быть интересна только по внезапному капризу, а по существу ненавистна», (дневник, январь 1918 года).

Эта запись сделана в разгар «январских восторгов».

Разобравшись в том, что Блок имел в виду под «отвлечением», говоря о народном представительстве, можно понять, в каком смысле была ему «ненавистна» демократия. Расписавшись в своей «ненависти» к демократии, Блок в тот же день набрасывает в дневнике несколько штрихов задуманной им пьесы об Иисусе Христе.

Олицетворением демократии в этой пьесе должен был выступать Фома-неверный.

«...Входит Иисус...

...Фома (неверный) — «контролирует». Пришлось уверовать — заставили — и надули (как большевики). Вложил персты — и стал распространителем, а распространять ЗАСТАВИЛИ — инквизицию, папство, икающих попов, учредилки».

Загрузка...

Итак, демократия «ненавистна». Блоку за наклонность к самоотчуждению, за то, что она перестает быть демократией.26)

Во всяком случае, до октябрьских и январских «восторгов» Блок верил, что Россия «сумеет вырастить на сухих прутьях благоухающие, свежие и красные цветы Демократии» (Дневник, июль 1917 г.).

15.

Для Блока коренную проблему составляли взаимоотношения между художником и народом, художником и демократией.

Что, если художник осужден «идти и слушать за литературным и критическим гиканьем и свистом — угрожающее «безмолвие народа»? ("Душа писателя", 1909 г.).

Во время революции этот вопрос, естественно, еще острее встает перед Блоком:

«Я не имею ясного взгляда на происходящее, тогда как волею судьбы я поставлен свидетелем великой эпохи...

Волею судьбы я художник, т.е. свидетель. Нужен ли художник демократии?» (Записные книжки, апрель 1917 г.).

Один из возможных ответов на этот вопрос был дан Блоком в поэме "Соловьиный сад" (1914-1915 гг.).

Герой поэмы покидает соловьиный сад — мир песен, красоты и любви, свою вновь обретенную стихию — родную, колыбельную («И в призывном круженьи и пеньи я забытое27) что-то ловлю»). Покидает, призываемый «рокотанием моря», «гулом житейской суеты»,28) жалобным криком труженика-осла. Розы соловьиного сада — кровь поэта и кровь его возлюбленной, его Музы,29) они не отпускали:

Их шипы, точно руки из сада, Уцепились за платье моё.

Жертва оказалась напрасной: тот, кто отрекся от себя, отверг свой соловьиный сад, сам отвергнут миром «дольнего горя».

А с тропинки, протоптанной мною, Там, где хижина прежде была, Стал спускаться рабочий с киркою, Погоняя чужого осла.

Жертва поэта и в жизни не была принята: ее не увидели те, кому она предназначалась.

"Соловьиный сад" — одно из совершеннейших творений Блока — поражает и глубиной проникновения в будущее.

Вообще поэзия третьего тома30) — поэзия исторических прозрений.

Будьте ж довольны жизнью своей, Тише воды, ниже травы! О, если б знали, дети, вы Холод и мрак грядущих дней!

("Голос из хора", 1914 г.).

Тем самоотверженнее был подвиг, что поэт не ждал — и не дождался — за него воздаяния.

Блок сказал:

«Писатель — обреченный; он поставлен в мире для того, чтобы обнажать свою душу перед теми, кто голоден духовно. Народ собирает по капле жизненные соки для того, чтобы произвести из среды своей всякого, даже некрупного писателя. И писатель становится добычей толпы: обнищавшие души молят, просят, требуют, берут у него обратно эти жизненные соки сторицею.

...И писатель должен давать им это, если он писатель, т.е. обречённый.

...нигде не жизненна литература так, как в России, и нигде слово не претворяется в жизнь, не становится хлебом или камнем так, как у нас. Потому-то русским писателям меньше, чем кому-нибудь, позволительно жаловаться на судьбу; худо ли, хорошо ли, их слушают, а чтобы их услышали, наполовину зависит от них самих» ("О театре", 1908 г.).

Блок отчетливо сознает, что народ может и слушая, не услышать писателя (ведь это лишь наполовину зависит от последнего), но писатель все равно — слушают его или нет и «худо ли, хорошо ли» слушают — обречен нести свою крестную ношу. Народ, по мнению Блока, ничего не должен художнику, а художник народу — должен все.

Здесь за Блоком — этическая традиция русской литературы XIX века.

Не про Блока писаны на заре русского символизма (1896 г.) знаменитые брюсовские заветы:

...никому не сочувствуй, Сам же себя полюби беспредельно. ...поклоняйся искусству, Только ему, безраздумно, бесцельно.

("Юному поэту")

Эстетизм, индивидуализм, элитарность — элементарные формы плебейского самоутверждения — претят аристократизму Блока.

«Вы меня упрекаете в аристократизме? Но аристократ ближе к демократу, чем средний «буржуа», (Блок, Дневник, июль 1917 г.).

Великолепный ответ торжествующему мещанству всех времен, а особенно — той эпохи, когда

...горе возвели в позор Мещан и оптимистов корча.

(Пастернак)

Стоическому демократизму Блока не мешало бы поучиться сегодня.

«Я боюсь, — писал Блок, — каких бы то ни было проявлений тенденции «искусства для искусства», потому что такая тенденция противоречит самой сущности искусства и потому что, следуя ей, мы в конце концов потеряем искусство; оно ведь рождается из вечного взаимодействия двух музык — музыки творческой личности и музыки, которая звучит в глубине народной души, души массы. Великое искусство рождается только из соединения этих двух электрических токов» (Дневник, апрель 1918 г.).

Если формулу «искусство для искусства» Блок называет «пустой, как свищ», то формула «искусство для жизни», на вкус Блока, «плотна и противна, как сытное кушанье» ("О театре").

По мнению Блока, искусство существует не для чего-то, а почему-то: оно — сама жизнь, ее непосредственное проявление.31)

Художник служит народу, но это не общественная нагрузка, а дело его совести, его личный, человеческий, добровольно выплачиваемый долг. Когда же начинается принуждение художника со стороны («искусство для жизни»), когда искусству навязывается служебная роль, тогда кончается искусство и гибнет художник. Никто не должен стоять между художником и народом. Хотя Блок ставит народную душу выше души художника, для него союз этих душ — свободный, а не принудительный союз. На том стоит Блок, и мы еще вернемся к этому вопросу.

Всем существом вслушиваясь в «музыку народной души», Блок едва ли считает себя достойным того, чтобы эта душа откликнулась на музыку его «творческой личности», он лишь мечтает об этом — как о высшем и почти не достижимом счастье:

«Последнее и единственно верное оправдание для писателя — голос публики, неподкупное мнение читателя. Что бы ни говорила «литературная среда» и критика, как бы ни захваливала, как бы ни злобствовала, — всегда должна оставаться надежда, что в самый нужный момент раздастся голос читателя, ободряющий или осуждающий. Это даже не слово, даже не голос, а как бы легкое дуновение души народной, не отдельных душ, а именно — коллективной души.

...приходится думать, что писатели недостойны услышать ее дуновение. Последним слышавшим был, кажется, Чехов» ("Душа писателя", 1909 г.).

Не поняв натуры Блока, трудно судить о "Двенадцати". Маяковский зря, называя свою слабую поэму — "150.000.000", вкладывал в это название определенный полемический заряд: дескать, в поэме Блока — двенадцать героев, а в моей поэме — герой весь народ. "Двенадцать" — неизмеримо народнее,32) потому что неизмеримо художественнее, чем "150.000.000".

(Распространенное мнение, что по характеру своего дарования Маяковский был поэт эпический, — ошибочно; Маяковский, как и Есенин, был большой поэт только в лирике — в отличие от эпического поэта В. Хлебникова и в отличие от универсального Блока.)

16.

Без правильных представлений об отношении Блока к революции и к народу нет подхода к образу Христа в "Двенадцати".

На этот образ — на собственное свое порождение — поэт не раз пытался взглянуть со стороны.

«Разве я «восхвалял» (Каменева).33) Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь «Исуса Христа». Но я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак», — размышляет Блок (дневник, март 1918 г.).

Несколько раньше, тоже в дневнике, записано:

«Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Иисуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы Другой» (февраль 1918 г.).

О том же и в Записной книжке:

«Дело не в том, «достойны ли они Его», а страшно то, что опять Он с ними, и другого пока нет; а надо Другого. — Я как-то измучен. Или рожаю, или устал» (февраль 1918 г.).

Наши проницательные критики очень любят цитировать эти записи Блока, делая из них вывод, что поэт чуть-чуть не избавился от религиозного предрассудка, чуть-чуть не поставил впереди красногвардейцев, вместо Христа, подобающего им комиссара.

В. Орлов, например, считает, что «Блок со всей остротой чувствовал, насколько канонический образ «Спасителя» и «Искупителя», ставший орудием поповщины, в течение веков служивший целям духовного угнетения и лживого утешительства, противоречит всей идейно-художественной тональности его поэмы».

В. Орлов пишет: «В понимании этого противоречия и заключалась «страшная мысль», преследовавшая Блока. Он хотел, чтобы впереди красногвардейцев шел кто-то «Другой», более достойный вести народ в будущее. Но поэт не нашел никакого другого образа такой же морально-этической емкости и равного исторического масштаба, который способен был бы символически выразить идею рождения нового мира».

(Жаль, что В. Орлов не успел подсказать Блоку вместо Христа другой, «более достойный», образ «такой же морально-этической емкости и равного исторического масштаба...»)

И Он и Другой — у Блока с большой буквы; если Он — Христос, то Другой — это, по меньшей мере, намек на Антихриста.

На самом деле «страшная мысль этих дней» для Блока состояла в том, что несмотря на кровь, которой обагрены руки двенадцати («али руки не в крови...»), Христос все-таки с ними, пока с ними, хотя «надо, чтобы Другой».

Страшит поэта мысль не о том, что двенадцать лично, как люди34) «не достойны Иисуса», а о том, что Христос освящает их дело («с кровавым флагом»).

Вот в чем сомнение: Христос или Антихрист шагает впереди двенадцати. И Блок отвечает себе: пока все-таки Христос, хотя об этом страшно и подумать.

Растолковать, почему именно Христос, поэт не мог ни себе, ни другим. Блок пишет письмо Ю. Анненкову, и мысль его бьется, безуспешно стремясь изъяснить таинственный образ, который так и остался непонятным для Анненкова (недаром, в конечном счете, художник так и не нарисовал Христа).

Блок пишет Анненкову:

«Христос с флагом — это ведь «и так, и не так». Знаете ли Вы (у меня через всю жизнь), что, когда флаг бьется над ветром (за дождем или снегом, а главное — за ночной темнотой), то под ним мыслится кто-то огромный, как-то к нему относящийся (не держит, не несет, а как — не умею сказать). Вообще это самое трудное, можно только найти, но сказать я не умею, как, может быть, хуже всего сумел сказать в "Двенадцати" (по существу, однако, не отказываюсь, несмотря на все критики)».

Ю. Анненкову удалось «создать героев, которые останутся в искусстве, что же касается образа Христа, то он так и не получился», — справедливо замечает издатель "Двенадцати" С. Алянский.

Блок в революционном народе ощущал Христа и Антихриста одновременно; но сильнее Христа, чем Антихриста, и потому в "Двенадцати" — Христос.

17.

Как связан в поэме образ Христа с образом двенадцати, что «вдаль идут державным шагом»?

О двенадцати сказано: «ко всему готовы, ничего не жаль», а «впереди Исус Христос», который «за вьюгой невидим». Двенадцать Христа не видят, они «идут без имени святого». «Те, кто достойней, Боже, Боже, да узрят царствие Твоё!» ("Рожденные в года глухие").

Стена вьюги отделяет Христа от двенадцати, и разделяющее их пространство — символ разделяющего времени.35) «Впереди Исус Христос» — значит: Христос в грядущем. «От пули невредим»36) — значит: кровь ему не помеха, значит: дорога двенадцати ведет к царству божьему на земле37) через пролитую кровь.

Льется кровь, «пылит пурга», — России начертан путь в будущее сквозь «кровь и пыль» ("На поле Куликовом").

Блок поверил, что «кровавый флаг» — это «святое знамя» ("На поле Куликовом"), как поверил он, что «черная злоба» двенадцати — «святая злоба».

Кровавый флаг совместился у Блока с «белым венчиком из роз».

В сознании поэта Христос многообразен, и отношение Блока к Христу — не к собственному решению этого образа в "Двенадцати", а именно к Христу — очень сложно (это многообразие отражено в поэзии Блока, в его дневниках и письмах и составляет особую проблему, которая не рассматривается здесь).

Из всего, что в поэзии Блока связано с Христом, кажется, ближе других к Христу "Двенадцати" такой образ:

Вот он — Христос — в цепях и розах За решеткой моей тюрьмы. Вот агнец кроткий в белых ризах Пришел и смотрит в окно тюрьмы.

("Вот он — Христос... ", 1905 г.)

Христос "Двенадцати" — это не гневный, не «сжигающий»38) Христос, а скорее «агнец кроткий в белых ризах», хотя и «с кровавым флагом».

Вспомним письмо Блока к Анненкову: «Христос с флагом — это ведь «и так и не так».

Это ветер с красным флагом Разыгрался впереди...

А Христос — вот он:

И за вьюгой невидим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз — Впереди — Исус Христос.

Нездешняя музыка в этих завершающих поэму строках.

Пусть образ Христа возникает в конце поэмы для некоторых неожиданно, пусть означает авторский произвол для многих читателей и даже исследователей Блока, пусть музыка последних строк представляется им чужеродной, — существует, слава Богу, на этот счет и другое мнение.

Ю. Тынянов:

«...в "Двенадцати" последняя строфа высоким лирическим строем замыкает частушечные, намеренно площадные формы. В ней не только высший пункт стихотворения, — в ней весь эмоциональный план его, и, таким образом, само произведение является как бы вариациями, колебаниями, уклонениями от темы конца» (Проблемы стихотворного языка. Статьи. Блок. М., Советский писатель, 1965).

М. Волошин:

«В... появлении Христа в конце вьюжной Петербургской поэмы нет ничего неожиданного. Как всегда у Блока: Он невидимо присутствует и сквозит сквозь все наваждения мира, как Прекрасная Дама сквозит в чертах блудниц и незнакомок». (Какое громадное понимание Блока — в одной фразе!)

То, что двенадцать — апостолы «свободы без креста», Блок видел; в то, что двенадцать — невольные апостолы39) Христа, Блок верил.

Но было бы некоторым упрощением сказать, что поэт видел вопреки уверованному и верил вопреки увиденному. В глазах Блока двенадцать возвышены безоглядной верностью своему огневому призванию, своей смертной доле. И на них, убийцах, поэт видит жертвенную печать:

Как пошли наши ребята В красной гвардии служить — В красной гвардии служить — Буйну голову сложить!

Вот как соединяется в поэме плясовое и трагическое. Можно рассматривать русскую революцию не только как государственный переворот или совокупность таких переворотов, но и как историческое движение, связанное с вековыми чаяниями свободы; и тогда откроется в революции то, что не могло возобладать, но было в ней: тот подвижнический дух, которым были привлечены к революции многие из лучших людей России — от Герцена до Блока.

И не вина, а трагедия этих людей, что «слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка, своего поросенка» (из письма А. Блока К. Чуковскому от 26 мая 1921 года).

18.

Поэма "Двенадцать" есть финал главной темы всей поэзии Блока, завершение его мифа.

Под мифом здесь имеется в виду некий романтический идеал, который, приобретя художественно-устойчивые черты, получив сильное развитие, вырастает в сквозную тему поэта, совмещается с его творчеством в целом.

Так, можно говорить о мифе Демона у Лермонтова, имея в виду не только поэму "Демон", увенчание этого мифа, но вообще мотив изгнанничества, избранничества, пронизывающий лирику Лермонтова.40)

Понятие «миф» у нас употребляется сейчас во множестве значений (помимо основного, первичного значения этого слова: миф как явление коллективного религиозно-художественного творчества). У нас принято — в отношении к индивидуальному творчеству — понимать слово миф в сугубо отрицательном смысле: миф от искусства — как извращение реальности, ее фантастический суррогат. Здесь художественное мифотворчество понимается иначе. Это — не искажение жизни, а особого рода ее познание. Это специфический — весьма опосредствованный, принципиально метафорический — способ художественного постижения мира (в этом и только в этом смысле мифы современного искусства сродни мифам древности). Миф (романтический идеал) — эта развертывающаяся в большую тему метафора41) — соединяется с массой разнообразного художественного материала, так что мифотворчеству вовсе не чуждо то, что называют реальным искусством.

Изначальный миф Блока — миф Вечной Женственности, мировой женской души.

Не образное содержание этого мифа, а только его символ был унаследован Блоком от Владимира Соловьева, так же как «Русь-тройка» Гоголя дала Блоку лишь один из символов мифа России. Здесь и дальше слово «символ» употребляется не в том «магическом» смысле, который в него вкладывался русскими символистами,42) и не в том, в каком говорится, что нечто имеет «глубокое, символическое значение», — а в смысле самом элементарном: символ — как внешняя примета образа, его знак. Знак условный. Или знак тайный, подлежащий расшифровке. Но в любом случае знак понимается как нечто однозначное, в то время как художественный образ, в отличие от символа, многозначен и никакой расшифровкой исчерпан быть не может.

Начиная с первой книги ("Стихи о Прекрасной Даме") и дальше — во всей поэзии Блока живет некий образ-идеал. Он видоизменяется, трансформируется, порой снижается, пародируется самим поэтом — и в стихах (например, конец "Незнакомки", конец "Клеопатры"), и в пьесах ("Балаганчик", "Незнакомка") — но неизменно возрождается, никогда не исчезает совсем и, наконец, сливается с образом России. Образ-идеал объединяет «мать, сестру и жену в едином лице родины-России».

Миф духотворящей женской красоты переходит в миф «благодатной, сходящей на нас красавицы – России».43)

Для Блока Россия олицетворяет красоту в своей мистической устремленности к неведомому, но высокому будущему, в своем стихийном, музыкальном порыве. В основе блоковского мифа России — неотделимая от мистико-трагических переживаний поэта, реальная, земная и тоже трагическая его любовь к родине.

Отмеченный высоким назначеньем исторический разбег России — излюбленный мотив Блока. Но есть и другой — противоположный — мотив, вызванный ощущением неподвижности русской жизни с ее косным, злобным и темным бытом. Тема России раздваивается у Блока — как тема высокого ("На поле Куликовом") и тема низкого («Грешить бесстыдно, непробудно...»).

Завершение блоковского мифа России — поэма "Двенадцать".

Тема "Двенадцати" — как будто бы «мировой пожар» (таков во всяком случае, замысел автора — изобразить революцию как стихию космическую). Но по существу (как правильно отмечали критики, в частности Л. Долгополов) речь идет о мессианской роли России в судьбах человечества.

Л. Долгополов пишет: «Блок добился в "Двенадцати"... слияния лирического и эпического... Главное в поэме — это народ, Россия, ее история и ее судьба». Это — верно.

А еще Л. Долгополов пишет: «Действие поэмы разыгрывается не только на улицах революционного Петрограда, но и в мировых пространствах» ("Тютчев и Блок"). Это — неверно. В сознании Блока — так, в поэме "Двенадцать" — иначе. Тот ветер "Двенадцати", что «на всем божьем свете», есть русская пурга — и только. "Двенадцать" — с любой точки зрения — воплощение национальной, а не интернациональной стихии. Прав был К.И. Чуковский, отвергавший ходячее мнение об «интернационализме» "Двенадцати". Этому не противоречит то, что Блок воспринимал русскую революцию как начало и ведущую силу мировой революции. «Содержанием жизни становится всемирная Революция, во главе которой стоит Россия», — писал Блок жене летом 1917 года.

Двойственное блоковское восприятие России («высокое — низкое») отразилось в "Двенадцати".

Уже была показана перекличка образов "Двенадцати" с образами "На поле Куликовом" («высокое»). Тема стихотворения "Грешить бесстыдно, непробудно... " — мотив греха и не утоляющего душу покаяния («низкое») — также продолжается в "Двенадцати". "Грешить бесстыдно, непробудно... " кончается внезапным авторским восклицанием:

Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне!

Этот возглас скрыто присутствует в "Двенадцати".

«Низкое» переплетается в поэме с «высоким». Романтический идеал окружается мрачными реалиями быта. Миф находит свое земное воплощение.

Соединившиеся в "Двенадцати" два противоположных мотива создают контрапункт поэмы, определяя тем самым ее художественную природу и ее трагический характер.

Блок прямо определил трагизм как «двойственное отношение к явлению»44) (дневник, апрель 1919 г.).

Двойственность поэмы мучила Блока, вызывая ощущение личной трагедии. Поэт терзался собственным мифом.

«...большевики правы, опасаясь "Двенадцати". Но... трагедия художника остается трагедией», — записал Блок в дневнике вскоре после выхода поэмы.

Замечательно точную характеристику в связи с разбором "Двенадцати" дал мироощущению Блока К.И. Чуковский:

«Он был Лермонтов нашей эпохи. У него была та же тяжелая тяжба с миром, Богом, собою, тот же роковой демонический тон, та же тяжелость не умеющей приспособиться к миру души, давящей, как бремя».

1) Срок от начала до конца работы Блока над "Двенадцатью" - три с лишним недели; но почти все было написано за два дня. 2) Говоря об «антитетичности» поэмы (контрастности ее образов), З.Минц делает отсюда вывод, что "Двенадцать" следует считать «типичнейшим произведением революционного искусства 1918-21 гг.», образчиком той литературы, которая «принципиально избегает оттенков, нюансов», ибо «время для этого еще не наступило», ибо «Октябрь, уничтоживший «все середины», противопоставил революционное и антиреволюционное искусство...» (Поэма "Двенадцать" и мировоззрение А. Блока эпохи революции). Ошибается она, З.Минц. Не относится "Двенадцать" к той литературе, которую она имеет в виду. Два цвета (черный и белый) могут иметь бездну оттенков, сколько угодно нюансов. 3) Даже рядом (или близко) стоящие эпитеты, относящиеся к одному предмету (или к близким предметам) порой выступают в поэме как противоположности; например: «Эх, ты горе горькое, / Сладкое житьё»; «Чёрная злоба, святая злоба»; «с кровавым флагом… в белом венчике из роз…». 4) В дальнейшем (из всех цитируемых работ) с упоминанием автора, но без названия источника будут цитироваться следующие критические работы о Блоке: К.И. Чуковский. Александр Блок как человек и поэт, Пг., 1924; К.В. Мочульский. Александр Блок, Paris, 1948. Л.К.Долгополов. Поэмы Блока и русская поэма конца XIX - начала XX в., М.-Л. 1964; П. Громов. А. Блок, его предшественники и современники, М.-Л. 1966; З. Паперный. Поэтический образ у Маяковского (главы о Блоке), М., 1961; А. Турков. Александр Блок, М., 1969; Вл. Орлов. Поэма А. Блока "Двенадцать", М., 1967; Б. Соловьев. Поэт и его подвиг, М., 1965; Г. Ременик. Поэмы Александра Блока, М., 1959; Э. Шубин. Поэма А. Блока "Двенадцать". - Филологический сборник студенческого научного общества, изд-во ЛГУ, 1959; З.Минц. Поэма "Двенадцать" и мировоззрение Блока эпохи революции. Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 98, Тарту, 1960. 5) Одна строфа, относящаяся к шествию двенадцати, дана больше в разговорном, чем в патетическом плане. 6) Своеобразную философию музыки Блок стал исповедовать не во время или после революции, а значительно раньше. В Записных книжках Блока за 1909 г. читаем: «Музыка потому самое совершенное из искусств, что она наиболее выражает и отражает замыслы Зодчего... Музыка творит мир, она есть духовное тело мира... Дойдя до предела своего, поэзия вероятно утонет в музыке... Чем больше совершенствуется мой аппарат, тем более я разборчив, - и в конце концов должен оглохнуть вовсе ко всему, что не сопровождается музыкой (таковы современная жизнь, политика и тому подобное)». 7) В январе 1914 года Розанов был исключен из Религиозно-философского общества за выступления в черносотенной печати «не совместимые с общественной порядочностью». 8) «Музыка была тем цементом, который создавал культуру гуманизма; когда цемента не стало, гуманистическая культура превратилась в гуманную цивилизацию» (дневник, март 1919 г.). 9) «Человек, противопоставивший себя, свое «я» стихии (т. е. истории), обречен на гибель. Такова была философская основа авторского замысла "Двенадцати". Поэт сознательно признаёт правоту стихии, пытаясь полностью отрешиться от своего «я», от себя самого», - пишет Л.Долгополов. Да, Блок пытается отрешиться от своего «я». Вопрос в том, удалась ли эта попытка и насколько она удалась. 10) Критик В. Орлов делает такой комплимент Катьке: «Катька по-своему тоже приняла революцию». Ну, разве что по-своему. 11) Из авторского примечания к стихотворению "На железной дороге": «Бессознательное подражание эпизоду из "Воскресения" Толстого: Катюша Маслова на маленькой станции видит в окне Нехлюдова на бархатном кресле ярко освещенного купе первого класса». 12) Постановка вопроса совпадает с задачей, которую ставит перед собой в статье о "Двенадцати" З.Минц: «Настоящая работа представляет собой попытку осветить проблематику поэмы с точки зрения отражения в ней общефилософских, эстетических и этических представлений Блока». Недаром Л.Долгополов говорит о «детальной и интересной статье З.Минц» и цитирует эту статью. Правда, у З.Минц ни о какой «многозначности» и речи быть не может. 13) Говоря о стихах, под диссонансом обычно имеют в виду нечто совсем другое, а именно: специфику рифмовки, определенный тип созвучий. 14) Это относится не ко всем нашим критикам. Например, Л.Долгополов отмечает: «Начальная характеристика "Двенадцати" («На спину б надо бубновый туз» - А.Я.) не подвергается сомнению и в дальнейшем; всё, что делают герои поэмы, не только не идёт вразрез с исходным впечатлением, но, наоборот, подтверждает его». 15) Далее идет:


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная